О русских первопроходцах в Беринговом море, приключениях Георга Степлера, о каланах и песцах





Известный натуралист Георг Стеллер вместе со знаменитым мореплавателем Витусом Берингом в 1733–1742 годах исследовал по заданию царского правительства России проход из Тихого в Северный Ледовитый океан. Возглавляющий экспедицию Витус Беринг в этом путешествии погиб, не выдержав леденящего холода полярной зимы. Стеллер же выжил и успел описать среди других обитателей вновь открытых земель никому не известное до той поры животное, названное позже в его честь стеллеровой коровой. Вот что он сообщал тогда о ее образе жизни.

«Эти ненасытные твари не переставая едят и из-за своей неуемной прожорливости почти постоянно держат голову под водой; они мало интересуются тем, что делается вокруг, не заботясь вовсе о сохранении собственной жизни и безопасности, поэтому между ними можно свободно плавать на лодке или даже голым в воде, чтобы выбрать себе подходящий экземпляр, какой только захочешь вытащить из воды. В то время когда они вот так пасутся, у них нет других забот, как только через каждые четыре или пять минут высунуть наружу нос и вместе с фонтанчиком воды вытолкнуть из легких воздух. Звук, который они при этом издают, напоминает одновременно и лошадиное ржанье, храп и фырканье. Добрая половина туловища, а именно спина и бока, постоянно высовываются из воды. На спины к ним то и дело присаживаются чайки, которые склевывают с кожи паразитов. В зимнее время эти громадины нередко бывают раздавлены плавающими у побережий льдинами и выброшены на берег. Зимой они бывают такими тощими, что у них можно пересчитать все позвонки и ребра.

Весной они спариваются, причем происходит у них все как-то очень „по-человечьи“. Обычно это бывает под вечер при тихой погоде. Прежде чем спариться, они некоторое время ласкают друг друга, самка не спеша плавает взад и вперед, а самец неотвязно следует за ней, пока ей самой не надоест ждать. Тогда она опрокидывается на спину, а самец тотчас же бросается на нее и оплодотворяет; при этом они обнимают друг друга передними ластами».

Морские коровы, как известно, вскоре после того как их обнаружил Георг Стеллер, были полностью истреблены. Норвежскому исследователю А. Е. Норденшельду, посетившему остров Беринга в 1879 году, трое местных жителей рассказывали о том, что видели таких животных еще в 1854 году. А в 1962 году советское научно-исследовательское судно заметило близ мыса Наварина, северо-восточнее полуострова Камчатки, пасущихся на мелководье, в каких-нибудь ста метрах от борта судна, шесть крупных, темнокожих, необычного вида животных.

Три автора сообщения, опубликованного ими в научно-популярном журнале «Природа», пишут, что на следующий день они еще раз увидели одно из тех странных животных и тщательно описали его внешний вид, и подчеркивают, что и другие люди за последнее время не раз видели подобных животных. И ничего в этом нет невероятного, пишут они, ведь обнаружили же в пятидесятых годах совершенно новый, до тех пор неизвестный вид китов и неизвестный вид морской черепахи. Однако крупный советский зоолог В. Г. Гептнер (ныне покойный), с которым я обсуждал этот вопрос, высказывал сомнение относительно возможности появления стеллеровых коров, считая, что речь тут идет о чем-то вроде лохнесского чудовища… Ведь как-никак прошло уже 194 года с тех пор, как исчезли последние из них.

Но в 1977 году в газете «Камчатский комсомолец», выходящей в Петропавловске-Камчатском, снова появилась заметка на ту же тему. В ней сообщалось, что рыбаки видели морских коров южнее мыса Наварина. Рыбаки заверили директора местного краеведческого музея, что речь идет о животном, которое им никогда прежде не приходилось видеть; это никоим образом не были ни морской котик, ни морской лев.

Каланы весьма общительные животные. Лежа на спине у самой поверхности воды, они нередко затевают друг с другом веселые игры

Описание, которое они давали, полностью соответствовало внешнему виду морской коровы. Когда им показали картинку с ее изображением, они стали наперебой утверждать, что именно такое животное они и видели. Люди эти были очень удивлены, узнав, что это животное уже давно перестало существовать. Но поскольку со времен Степлера никто всерьез не занимался поиском исчезнувшей стеллеровой коровы, то ученые считают, что необходимо в ближайшее время снарядить научно-исследовательское судно, чтобы организовать добросовестной обследование предполагаемых мест ее обитания.

Другое открытие Стеллера — возможно, к счастью описанных им животных — увидело свет только семь лет спустя после смерти исследователя. Речь идет о каланах:

«Калан столь же красивое, сколь веселое, забавное и игривое животное. По натуре каланы очень ласковы и любвеобильны. Тон их шерсти превосходит самый черный бархат. Охотней всего они располагаются целыми семьями — самец со своей самочкой, подростковым молодняком и совсем маленькими сосунками. Самец поглаживает самку своими лапками, а она шутливо его отталкивает. С детишками же она возится, как самая нежная мамаша. Детеныша самка перетаскивает в зубах, однако в воде переворачивается на спину и кладет его себе на живот, придерживая лапами, словно мать, качающая на руках свое дитя. Часто самки принимаются играть с детенышем: они подбрасывают его кверху, словно мячик, сталкивают в воду, чтобы он научился плавать, а когда он устает, снова берут на руки и целуют совсем по-человечьи».

Строго говоря, не Георг Стеллер первым открыл каланов, а один священнослужитель по имени патер Таравал. Он еще в 1737 году описывал, как индейцы у берегов мексиканского полуострова Калифорния охотились на каланов. Однако его сообщение увидело свет лишь в 1757 году, следовательно, четыре года спустя после обстоятельного описания Георга Стеллера.

Команда корабля Беринга сразу же принялась массами убивать доверчивых животных, что в ее бедственном положении и при полуголодном существовании еще можно как-то оправдать. Стеллер пишет:

«Их было такое множество, что поначалу у нас рук не хватало, чтобы всех уложить: стада их буквально покрывали весь берег, поскольку они весьма оседлые животные. Они родились и выросли здесь, на острове. Вначале они не испытывали ни малейшего страха перед человеком, бежали прямиком к огню и не желали уходить, пока не познакомились с нами поближе и после неоднократных потерь от наших рук научились нас избегать: тем не менее нам удалось убить не менее восьмисот, и не будь наш корабль столь маловместительным, мы могли бы взять с собой еще втрое больше шкурок».

Несколько дальше у д-ра Стеллера можно прочесть и такое:

«Я несколько раз старательно отнимал у самок детенышей. Их же самих не трогал. Самки при этом жалобно скулили. Однажды я двух детенышей унес с собой, а их матери бежали за мной следом, словно собачки, и звали их голосами, напоминавшими крик новорожденных младенцев, а поскольку детеныши, услышав зов своих матерей, начали у меня на руках тоже повизгивать, я уселся в снег. Самки подбежали ко мне совсем близко, готовые тут же утащить своих детей, которых я время от времени сажал на снег. По прошествии восьми дней я решил снова отправиться к тому месту, откуда забрал детенышей. Там я обнаружил одну из тех самок. Она была очень печальна и не делала ни малейшей попытки от меня удрать. Тогда я прикончил ее и, сняв шкурку, обнаружил, что от нее остались кожа да кости — так она исхудала. Точно такое же я наблюдал еще много раз».

Описывает Георг Стеллер и то, как каланов следует убивать в воде. Железный или костяной наконечник копья насаживают на папку таким образом, чтобы он сидел неплотно. Когда такой самодельный гарпун всаживают в тело калана, он тотчас же заныривает, но наконечник, на котором сделаны специальные зазубрины, застревает в теле плотно. От него тянется шнур к палке, оставшейся в руках ловца. Как только жертва вынырнет, чтобы вдохнуть воздух, ее подтягивают к лодке и оглушают ударом дубины или весла по голове. Есть и другой способ. Вынырнувшего из воды калана пугают громкими криками. Тогда он быстро исчезает, не набрав в легкие достаточно воздуха. Правда, иногда приходится ждать целых два, а то и три часа, пока жертва полностью вымотается. Во время тумана удается добывать одних лишь самок, прижавших к груди своих детенышей. Потому что когда такая самка вынуждена слишком долго пребывать под водой, то малыш начинает задыхаться и громко пищит. И всегда в таких случаях материнская любовь берет верх над страхом смерти.

А теперь вопрос к нашим дамам: хочется ли вам после всего услышанного носить манто из меха калана? Правда, Екатерина II сразу же заказала себе шубу до самых пят, как только увидела новый, неизвестный до той поры блестящий мех.

Не повезло калану: у него самый густой, самый теплый и непромокаемый мех из всех имеющихся в животном мире. Ведь ему приходится поддерживать постоянную температуру тела 38 градусов е морской воде, температура которой доходит всего до 10 градусов, несмотря на то что у него в отличие от тюленей и китов нет подкожного жирового слоя. От холода и сырости калана защищает лишь густой шерстный покров толщиной 2,5 сантиметра. Поэтому ему приходится тщательно за ним ухаживать: чесать и расчесывать, чтобы меж шерстинок мог свободно проникать воздух.

Из-за своего драгоценного меха калан чуть было не исчез с лица земли. Русские промысловики за одно лишь столетие после обнаружения Степлером каланов добыли их больше миллиона. Не меньше истребляли их и японцы. Это был тогда неслыханно выгодный бизнес — продавать а Европе и на Дальнем Востоке такие шкурки по баснословным ценам. Чтобы закрепить за собой торговлю этими мехами, Россия в 1812 году возвела Форт-Росс на калифорнийском побережье. Деревянную эту крепость американцы сохраняют и по сегодняшний день как исторический памятник.

Но, точно так же как и котиков, каланов становилось все меньше, и встречались они все реже. Поскольку на калифорнийском побережье их вскоре не стало совсем, русские в 1841 году покинули крепость. В то время как в 1820 году в торговлю поступало еще примерно 20 тысяч шкурок, в более поздние годы хищническая эксплуатация привела к тому, что торговля каланьими шкурками стала уже просто нерентабельной. Кончилось все тем, что русский царь в 1867 году продал всю Аляску Соединенным Штатам за 7,2 миллиона долларов. В 1890 году на пушной рынок поступило еще ровно 2400 шкурок, в 1900 году — примерно 580, а в 1910 году только 300. Соответственно подскочили и цены. Если в 1758 году китайцы за каждую шкурку калана платили от 40 до 50 долларов, то в 1885 году на пушном аукционе в Лондоне шкурка оценивалась уже в 362 доллара, в 1903 году — от 440 до 1000, а в 1910 году — даже в 1700 долларов.

Чтобы спасти последних оставшихся в живых каланов, Россия, Англия, США и Япония заключили в 1912 году особое соглашение по Берингову морю, полностью исключающее промысел калана в определенных районах. Но только самих-то каланов к тому времени уже нигде не было видно, и начинало казаться, что они постепенно полностью исчезнут с лица земли, как исчезла стеллерова корова. Так во всяком случае думали тогда все. Ведь исчезли же они на калифорнийском побережье.

Но судьба распорядилась иначе. Советский ученый-Барабаш-Никифоров в тридцатых годах нашего столетия обнаружил у побережья Курильских островов, южнее Камчатки, нескольких каланов. Наблюдая за ними, он заметил удивительные вещи. Так, например, они пользовались орудиями труда! А считалось ведь, что на подобное способны только шимпанзе, орангутаны, галапагосский дятловый вьюрок, австралийские шалашники, африканский стервятник, ну и, разумеется, человек. Дело в том, что рыбы в рационе каланов занимают весьма небольшое место — примерно пятнадцатую его часть. А треть каланьих трапез состоит из моллюсков и ракообразных, которых приходится доставать с морского дна и разыскивать их там с помощью осязательных усов-вибрисс и особо чувствительных передних лап. Порой каланам приходится нырять в поисках корма на шестидесятиметровую глубину, где царит кромешная тьма. Как правило, они остаются под водой около минуты, а при опасности могут продержаться от пяти до восьми минут. Поднявшись на поверхность со своей добычей, чаще всего двустворчатыми моллюсками, носящими название абалоне или «морское ухо», обладающими твердой раковиной, а также с разной другой живностью, каланы поворачиваются на спину и укладывают свои припасы себе на брюшко. А затем камнем, тоже захваченным со дна, принимаются разбивать створки раковин. Когда раковины попадаются особенно твердые, они подкладывают под них еще другой, желательно плоский камень, устроив нечто вроде наковальни и затем уже колотят по ней сверху. Для того чтобы сохранять в холодной воде постоянную температуру тела, калану необходимо съедать за день количество пищи, равное одной четверти собственного веса.

Любимым их блюдом является моллюск абалоне. Удивительные создания эти абалоне: сверху у них жесткая раковина, а снизу большая мускулистая «нога», которой они и прикрепляются крепко-накрепко к подводным скалам. До двадцати раз приходится порой нырять калану, прежде чем ему удастся оторвать абалоне от скалы. Вынырнув на поверхность, он с превеликим трудом раскалывает раковину на своей «каменной наковальне». Но именно пристрастие калана к этим моллюскам может стать для них весьма опасным на калифорнийском побережье, где они в наше время снова стали встречаться. Но об этом несколько позже.

О том, что каланы опять появились возле западного побережья Калифорнии, узнали совершенно случайно, когда приступили к строительству моста через бухту Биксби. Строительные рабочие заметили, что из воды то и дело высовываются и исчезают какие-то маленькие головки. Бухту немедленно объявили заповедной, и специалисты подсчитали, что в ней обитает около 100 каланов. Стали присматриваться и к другим мелким бухтам. Выяснилось, что вдоль всего калифорнийского побережья обитает примерно 300 каланов. А потом началась вторая мировая война, и никто больше не интересовался забавными зверьками. Когда же в 1957 году был проведен их учет с самолета, выяснилось, что каланов стало уже 638. Обитали они среди подводных полей бурых водорослей — своей естественной родной среды.

А теперь о бурых водорослях (ламинариях, фукусах). Только сейчас мы, близорукие люди, поняли, как могли навредить себе тем, что заставили исчезнуть из моря каланов. Дело в том, что в Тихом океане вдоль побережий Калифорнии и Мексики протянулись огромные поля бурых

водорослей. Американская промышленность извлекает из них миллионные прибыли. Побеги водорослей тянутся со дна морского к солнцу, вырастая ежедневно примерно на целых полметра! Настоящих корней у них нет, и удерживают их возле дна особые корнеподобные отростки. Из одной такой опорной точки может произрастать одновременно до ста устремляющихся ввысь побегов. Свое питание эти лентовидные водоросли извлекают, не подобно другим растениям корнями из почвы, а «листьями» из воды. На «листьях» у них образуются пузырьки углекислого газа. Они поднимаются к поверхности, образуя струи, которые поддерживают побеги, достигающие порой шестидесятиметровой длины в вертикальном положении. Среди таких подводных лесов обитает бесчисленное J множество рыб, улиток, моллюсков и крабов — некоторые из них поедают опавшие стебли водорослей.

Ежегодно у берегов Калифорнии добывается 150 тысяч тонн водорослей. Для подводного кошения подобных длинных побегов применяются специальные суда, приспособленные исключительно для этой цели.

Между прочим, каждый из нас так или иначе имеет дело с этим растением. Мы едим его, красим им стены своих домов и смазываем свою кожу.

Потому что из него вырабатываются вещества, входящие в состав мороженого, которое мы все так любим, в эмульсионные красители, в пенистое ~ пиво, мыло, в различные пасты и клей, в корнфлекс, или кукурузные палочки, в соус кетчуп и машинное масло, майонез, в кремы для лица, краски и бумагу.

Суда-косилки скашивают водоросли примерно на глубине одного метра от поверхности и увозят на берег. Когда они через три-четыре месяца возвращаются на те же места, водоросли уже снова подросли.

Одно судно рассчитано примерно на 300 тонн водорослей. Уже по одной величине и оснащению подобных судов можно судить о том, какую огромную ценность для промышленности представляет такой урожай.

Растут они только в холодной и очень прозрачной воде. Если температура воды превысит 18 градусов, они, как правило, отмирают.

Каков же был ужас, когда в начале пятидесятых годов после нескольких подряд жарких летних сезонов и в связи с загрязнением сточными водами зарослям водорослей был нанесен существенный урон! Все пляжи были завалены сорванными и вынесенными на берег кучами водорослей, источающими страшное зловоние. Стали искать причину и выяснили, что подводным лесам вредит сильно размножившийся в загрязненной воде морской еж.

Морской еж — полусферической формы иглокожее, ротовая полость его всегда обращена в сторону дна, тело покрыто костными пластинками, образующими довольно твердый панцирь, оснащенный шипами. В середине его, наверху, находится клоачное отверстие. Обитая в подводном лесу, морские ежи питаются опавшими на дно частями растений. По мере того как подводные заросли приходили в упадок, эти иглокожие начали поедать помимо опавших растений и молодые побеги, мешая правильному подросту. Кроме того, ежи разрушали еще и крепления, которыми растения удерживаются на дне, А с исчезновением подводных лесов исчезли сразу же и лангусты, морские окуни и разные другие рыбы, находившие прежде убежище в его зарослях— немалый удар для рыбного промысла!

Начали с того, что стали опускать на дно добровольцев в специальном снаряжении и с баллонами сжатого воздуха. Опускались по два человека за раз и осматривали дно. Результаты оказались действительно плачевными: кроме морских ежей, на дне ничего не было. Массовые скопления ежей отмечались на поверхности воды специальными буями и флажками. Аквалангисты уничтожали тысячи и тысячи ежей, но успех все равно оставался мизерным. Морские ежи продолжали настойчиво размножаться.

Тогда в дело включились ученые. Если морские ежи уничтожают молодые побеги, а старые не трогают — так размышляли они, — то самое лучшее, что можно придумать, это пересаживать старые растения.

Сказано — сделано. Возле острова Санта-Каталина, далеко от берегов Калифорнии, срезали роскошные побеги водорослей с подводных скал и осторожно упаковывали в мешки. Дневная норма одного ныряльщика — 40 растений. Выискивать следовало только абсолютно взрослые растения, нижние побеги которых уже образовали споры, из них-то впоследствии и вырастают молодые ростки. Такие старые растения привозили в Палос-Вердес — на опытную подводную плантацию по разведению водорослей. Каждый месяц в течение пяти дней туда высаживали по 40 растений. Глубина воды должна была соответствовать той, с которой водоросли были взяты. При большей глубине растения опускаются на дно; на более же мелком месте пузырьки углекислого газа на листьях лопаются.

Но поскольку и на опытной плантации водились морские ежи, решено было применить такой трюк: растения прикрепляли к поплавкам, чтобы они находились вне доступной морским ежам зоны. Поплавки же в свою очередь крепились на прочных цепях, чтобы их не уносило течением. Но постепенно побеги становились все тяжелее, пробковый каркас намокал, и сооружение постепенно опускалось на дно. Однако к этому времени водоросли уже успевали сбросить старые листья, идущие на корм морским ежам. '

Здоровый молодой подводный лес привлекает целые стаи рыб — гарибальдисов и морских окуней, а также скатов и медуз. Здесь и морские анемоны, добывающие себе пропитание в придонных течениях. Животный мир на таких искусственных плантациях постепенно становится все разнообразнее.

И тем не менее все старания были бы обречены на провал, не вернись неожиданная подмога с севера: каланы. Их обычный корм состоит на 60 процентов из морских ежей. Такой калан способен за один раз вытащить на поверхность до десяти и даже больше ежей из морских глубин. Он ложится на спину и укладывает иглокожих себе на брюшко. Затем он начинает вертеть их передними лапами, обламывая им при этом шипы. А потом нижняя часть панциря просто вдавливается внутрь, а мягкое содержимое выскабливается лапами и съедается.

Сколь важным может оказаться всего один какой-нибудь вид животных для сохранения равновесия в природе! Возвращение каланов вызвало всеобщее ликование.

Не ликовали только ловцы моллюсков абалоне, или «морского уха».

Ведь для каланов абалоне— такое же желанное лакомство, как и для людей. В одном только районе Санта-Барбара, на юге штата Калифорния, имеется около двадцати самостоятельных ловцов «морского уха». Они охотятся за моллюсками, опускаясь на глубину до 20 метров с баллонами со сжатым воздухом и отрывают присосавшихся к скалам абалоне. Однако ловцы вынуждены предварительно производить их замеры, потому что ловить и продавать моллюсков, не достигших длины 20 сантиметров. строго запрещено. Мясистая крепкая нога-присос, с помощью которой «морское ухо» удерживается на камне, высоко ценится гурманами в качестве «абалон-штекса». Они платят по 40 долларов за дюжину. Поэтому понятно, что ловцы и продавцы абалоне отнюдь не в восторге от возвращения каланов:

— С тех пор как сюда заявились эти твари, абалоне становится все меньше и меньше! — жалуются они.

Однако они забывают о том, что кроме этого находится все больше людей, желающих заняться ловом абалоне, чтобы заработать себе деньги на жизнь…

К счастью, каланы еще довольно быстро размножаются. Теперь их снова свыше 2 тысяч у калифорнийского побережья и больше 60 тысяч у берегов Аляски, не считая огромного множества у берегов Камчатки. Считается, что численность их увеличивается ежегодно на 5 процентов.

Спаривание у каланов происходит в воде, и парочки кружатся при этом вокруг своей оси, а порой даже совсем уходят под воду. А поскольку спаривание у них происходит независимо от сезона, то и капанье потомство появляется на свет в течение всего года. Беременность длится предположительно от восьми до девяти месяцев. Советский исследователь Барабаш-Никифоров подтверждает в своих сообщениях предположения Георга Стеллера о том, что рожают самки калана на суше, обычно не дальше десяти метров от воды, выбирая себе какое-нибудь защищенное от ветра местечко в песке или снегу. Другие исследователи, ссылаясь на современные наблюдения у американского побережья, утверждают, что роды происходят в воде, причем на поверхности водорослевых полей. Ведь скопление водорослей сильно смягчает и тушит волнение моря. Детеныши появляются на свет зрячими и уже со всеми молочными зубами. Тельце их покрыто густой светло-коричневой шерстью. Весит такой детеныш около полутора килограммов. Мамаша-каланиха, лежа на спине, прижимает свое дитя к груди и постоянно облизывает и чистит его. Если она, находясь на берегу, ненадолго уходит в воду, то оставляет детеныша обычно спящим. Но случается и так, что она хватает его зубами за шиворот и берет с собой в воду. Ныряя за кормом, она оставляет малыша на поверхности. Там он лежит смирно на спинке брюшком кверху. Но иногда ему надоедает ожидание, и тогда он начинает барахтаться, вертится волчком и делает попытки нырнуть.

Опять же в отличие от большинства других млекопитающих самка калана кормит своего детеныша лежа на спине, причем как на суше, так и в воде. Кормит она его дольше года и не расстается порой с подросшим потомством даже тогда, когда у нее появляется уже следующий новорожденный. В момент опасности мать ныряет в воду вместе с детенышем.

Уголок Форт-Росса — крепости, выстроенной русскими в 1812 году в Северной Калифорнии

В 1971 году в результате атомных испытаний, проводимых американцами на алеутском острове Амчитка, погибло 1200 каланов. Спасти удалось совсем немногих. Их сумели заранее отловить и перевезти в другое, безопасное место.

Возле калифорнийского побережья каланы стали снова очень доверчивыми и не уплывают при встрече с человеком. Однако попадающие в воду химические загрязнения портят их мех и приводят к тому, что он делается водопроницаемым. Отравляют им существование и масляные пятна, расползающиеся по поверхности моря из-за все увеличивающегося числа моторных лодок, да и нередко любопытные по натуре животные погибают, попадая под винт какого-нибудь катера.

И тем не менее мы, люди, можем только порадоваться, что они снова с нами, наши каланы!

***

В начале этой главы я упомянул о натуралисте Георге Стеллере, которому мы обязаны первым сообщением о существовании такого животного, как калан. О нем и о времени, в которое он жил, мне хочется рассказать несколько подробнее.

Когда я много лет назад любовался на берегах Калифорнии каланами, а несколько позже готовил о них специальную телевизионную передачу, я все время натыкался на имя и результаты деятельности этого немца, очень рано умершего, от которого до наших дней не дошло даже ни одного портрета— мы не знаем, как он выглядел. Когда он в 1746 году скончался в далеком сибирском городе Тюмени, то православная церковь не разрешила хоронить его на городском кладбище, поскольку он был евангелистом. Пришлось захоронить его на берегу реки Туры, и могилу его украшал огромный камень. Но вскоре река размыла одинокую могилу, так что не осталось и следа… И только семь лет спустя после его смерти его труды были изданы на немецком языке в Петербурге. Потом длительное время их больше не переиздавали. И тем не менее он все равно приобрел большую известность.

Поэтому-то я и решил после пребывания в Сибири и Калифорнии съездить в город, где он родился, а именно в Виндсхайм во Франконии. Однако история начинается не там, а совсем в другом месте.

В XVI веке влияние татаро-монгольского нашествия на земли, расположенные за Уральским хребтом, ослабло, и русские начали проникать все дальше на восток, пока наконец не достигли восточных берегов Азии напротив Аляски. Местные народности были обязаны платить подати мехами, и то же самое должны были делать постепенно стекающиеся в эти богатые пушниной места русские поселенцы. В XVIII и XIX веках Сибирь стала местом, куда ссылали каторжников, которых гнали туда пешком по тракту прикованными цепями к длинному железному шесту.

Итак, русские достигли восточной оконечности Азии, в частности полуострова Камчатка. Но поскольку там произрастало еще слишком мало зерновых культур, то для снабжения администрации и торгового люда приходилось возить продовольственные продукты за тридевять земель на обозах, которые тащились по стране буквально годами. Поэтому правительство всячески обдумывало возможность перевозки туда продуктов морем, прямо из Архангельска. Да к тому же оно стремилось перехватить у англичан и голландцев хотя бы небольшую часть их выгодной торговли с Японией и Китаем. А еще возникал и такой вопрос: представляют ли Азия и североамериканская Аляска единый монолит суши или между ними существует проход по морю?

Царь Петр I (1672–1725), к этому времени уже тяжелобольной, лежал с застывшим, желтым и одутловатым лицом. И тем не менее за пять недель до своей смерти он еще успел издать такой указ:

«Построить на Камчатке два корабля, плыть на них вдоль побережья к северу и проверить, не является ли оно частью американского берега. Кроме того, установить, где именно наше побережье смыкается с американским. Разыскать там первых европейских поселенцев, составить карту и вернуться назад».

Руководителем этой экспедиции уже после смерти царя был назначен датский морской офицер на русской службе Витус Беринг, который к тому времени уже двадцать лет плавал на русских судах. Одних только лошадей понадобилось 663, чтобы дотащить через всю Россию и Сибирь до Охотска на Восточном море все якоря, цепи, вар, паруса, инструменты — словом, все необходимое снаряжение. Уже по дороге туда погибло много людей и скота. Чтобы пересечь саму Камчатку, Беринг конфисковал всех ездовых собак, которых ему только удалось найти на этом большом полуострове. Почти все они по дороге погибли, что вызвало большое волнение среди местного населения — камчадалов.

В этом доме в Бад-Виндсхайме (Франкония), который за 270 лет мало чем изменился, появился на свет Георг В. Стеллер. Его отец был уважаемым в городе человеком — кантором в гимназии и органистом в городской церкви

Отплыв от западного берега Камчатки, Беринг с командой, состоящей из двух офицеров и 41 матроса, отправился на одном из построенных кораблей вдоль побережья к северу, однако повернул назад. На следующее лето погода оказалась неблагоприятной, и Беринг был вынужден уже через три дня вернуться. Тогда он решил плыть на этом же корабле из Охотска в Санкт-Петербург. Его появление в Петербурге вызвало большое разочарование: неужели же он не мог доплыть хотя бы до устья Колымы на северном побережье Сибири? Река эта к тому времени была уже известна. Ведь лишь таким способом он смог бы действительно доказать, что между Сибирью и Аляской сухопутной связи нет.

Витус Беринг был очень подавлен неудачей, но у него оказались добрые друзья и покровители, верившие в него. Они добились того, чтобы ему была поручена вторая экспедиция в то самое море, которое и по сегодняшний день носит его имя. Издержки на оснащение и укомплектование экспедиции людьми были на сей раз значительно большими, чем в первый.

Путь из Петербурга до Охотска по прямой составляет 6 тысяч километров, но ехать приходилось окольными путями. Шоссейных дорог тогда еще не было. Добравшись до какой-нибудь реки, наскоро сооружали большой баркас, чтобы проплыть на нем как можно дальше, а затем вылезали и снова брели пешком до следующей реки. Множество людей не выдерживало тягот мучительного перехода и погибало. Берингу, возглавлявшему второй отряд численностью от 800 до 1000 человек, потребовалось на переход от Петербурга до Камчатки шесть лет, а последний отряд экспедиции прибыл туда еще спустя два года.

Итак, новая экспедиция была оснащена более чем щедро, и, к счастью, на сей раз не поскупились на то, чтобы укомплектовать ее учеными. И аот среди них-то и оказался Георг Вильгельм Стеллер.

Именно из-за него я поехал в нынешний городок Бад-Виндсхайм в Средней Франконии. Самый обычный заштатный городишко с ^тысячами жителей. Люди, у которых я на улице пытался узнать, где находится его дом, ничего о нем не слыхали, — они даже не знают, кто это такой. Но нашелся все же аптекарь, который смогточно указать, где находится дом Степлеров. Дом и сегодня выглядит точно так же, как тогда, когда 10 марта 1709 года в нем появился на свет Георг Стеллер. Отец его был кантором в гимназии и одновременно органистом. Его сын Георг оказался очень способным мальчиком, и именно ему поручили на торжестве по случаю окончания обучения произнести прощальную речь на латинском языке. А затем он продолжал свое образование на средства, выделенные ему на то состоятельными бюргерами города. Сначала он в течение двух лет изучал теологию в Виттенберге, затем учился в Лейпциге, Йене, Берлине и Галле, который в 1734 году оказался занятым русскими войсками. (Они подоспели на помощь наследнику польского престола Августу Сильному, у которого соперники оспаривали право на престол.) Таким образом Георг Стеллер стал хирургом в русской армии— в те времена немецкие специалисты пользовались на Востоке большой популярностью. В возрасте 25 лет он попадает в Петербург, где благодаря своему веселому нраву находит могущественного и доброго покровителя в лице архиепископа православной церкви Прокоповича. Именно с его помощью жадный до приключений молодой человек получает возможность участвовать в качестве научного ассистента Беринга в его экспедиции на Камчатку. Ему положили жалованье в 600 рублей. Однако в Томске он заболел сильнейшей лихорадкой.

Познакомившись с уже прибывшими туда двумя другими немецкими учеными— Иоганном Гмелином и Герхардом Миллером, Стеллер решил начать изучение растительности Сибири, начиная с Иркутска. Ему удалось собрать и описать 11 тысяч видов растений. Ожидая с сентября 1740 до мая 1741 года на Камчатке отплытия корабля, Стеллер даром времени не терял. Его «Описание Земли Камчатской», написанное в те годы, увидело свет только через 28 лет после его смерти, а именно в 1774 году во Франкфурте-на-Майне.

В последующем затем морском путешествии Стеллер безусловно побывал в таких местах, где водятся белые и бурые медведи, тем не менее он их во время своих коротких вылазок на сушу ни разу не видел; на острове же Беринга, где он провел ту ужасную зиму, когда всех кругом косила цинга, их не было. Зато на Камчатке живут бурые медведи, которых, как он указывает в своем сообщении, было тогда великое множество. И были они «ручными, миролюбивыми и приветливыми». Дальше он повествует о том, что весной медведи скапливаются возле устьев рек и ловят рыбу, ловко выбрасывая ее на берег. Подобно собакам, они съедают одни только головы, а остальное оставляют лежать. Случается, что они вытягивают на берег рыболовные сети и разграбливают их. «Когда местный житель издали увидит медведя, он тотчас же его окликает, заговаривает с ним и просит не нарушать дружбы. Впрочем, девицы и старые женщины на медведей не обращают никакого внимания, собирая на торфяниках ягоды прямо рядом с ними. И те их не трогают. Если медведь и направится к одной из них, то только затем, чтобы отнять ягоды и съесть, а не чтобы напасть. Они вообще на людей не нападают, разве что вспугнутые ото сна. Правда, иногда они набираются нахальства и вламываются в дома, где все перерывают вверх дном. Камчадалы убивают их стрелами из пука или выкапывают осенью и зимой из берлог, пронзив предварительно копьями сквозь землю».

Волки на Камчатке испокон веков водились в изобилии. По своей окраске и размерам они ничем не отличаются от европейских. Правда, известны случаи, когда на Камчатке встречали и совершенно белоснежных волков. Если женщина рожала двойню, то у камчадалов считалось, что причиной тому является волк, что именно он тайный отец второго ребенка. Поэтому рожать близнецов считалось большим грехом.

Домашние ездовые собаки на Камчатке питаются в основном рыбой. С весны и до поздней осени никто о них не заботится, и собаки целыми днями караулят возле рек, вылавливая рыбу, притом очень ловко и сноровисто. Но зимой их запрягают в нарты, потому что они способны бежать по снегу даже там, где любая лошадь наверняка провалится. Упряжка всего лишь из четырех собак с легкостью везет трех взрослых людей и 30 килограммов поклажи. С их помощью человек на не слишком нагруженных санях может проделать за день по глубокому снегу и бездорожью от 30 до 40 километров, а при благоприятных условиях даже от 80 до 140 километров!

Что касается Георга Стеллера, то он на собачьей упряжке добрался до мыса Лопатки — южной оконечности полуострова Камчатка. А затем в огромном марш-броске пересек полуостров и за десять дней добрался до Петропавловска, где находились корабли экспедиции.

Зимой собаки питаются тем же, что и люди: вонючей рыбой, которая заквашивается в больших ямах. И люди и собаки поглощают такое блюдо с завидным аппетитом, хотя от него и «разит, как от самой настоящей падали ипи другой гадости, от которой европейцу может сделаться дурно, или он наверняка способен заработать хоперу». По утрам, перед отъездом, собакам дают твердый сухой корм, а именно вяленую рыбу.

«А поскольку такая вяленая рыба состоит в основном из костей и зубов, то у жадно хватающих еду собак часто можно увидеть окровавленные пасти. Впрочем, они не всегда ждут, когда их угостят, а сами добывают себе пропитание форменным разбоем, пожирая ремни и продовольственные запасы своего хозяина всюду, где им только удается до них добраться. Они умеют влезать по лестницам не хуже людей, забираются по ним в продовольственные склады и утаскивают все, что в состоянии унести. Но что смехотворно в их поведении — это то, что они никому не дают спокойно сходить по своей нужде в кусты. Приходится брать с собой палку и размахивать ею во все стороны, потому что собаки подбегают и начинают драться за экскременты. И в то же время камчатская собака никогда не дотронется до хлеба даже в состоянии крайнего голода».

Со старых или погибших собак сдирают шкуру. Чем длиннее шерсть, тем ценнее собака. Одежда из собачьих шкур не только очень теплая, но и необыкновенно ноская. Ее можно носить по меньшей мере четыре года, в то время как шкуры ездового оленя хватает не больше чем на одну зиму, к тому же она страшно линяет.

Там же, на Камчатке, Стеллеру удалось выяснить, почему местные жители не болеют цингой. Весной они выкапывают особые луковицы широко распространенного в тех местах растения — лилии сараны, шинкуют их и засаливают в кадушках. Зимой это изделие добавляется к обычному рыбному питанию. Стеллер захватил с собой на время своего морского путешествия порядочный запас такой квашеной сараны. И запасенный таким образом витамин «С» наверняка спас его от смерти, во всяком случае сохранил ему здоровье и работоспособность, так что он сумел сделать и описать все свои открытия и наблюдения.

Итак, в мае 1741 года два вновь построенных корабля «Святой Петр» и «Святой Павел» вышли наконец в море. Но уже 20 июня они потеряли друг друга. Стеллер, не отрываясь, обшаривал подзорной трубой горизонт в поисках суши, и, по-видимому, первый увидел при ясной погоде Кордильеры Аляски. Ему не терпелось продолжить свои биологические исследования. Однако капитан корабля Витус Беринг имел другие намерения и вскоре приказал сняться с якоря и возвращаться назад. Стеллер был до крайности возмущен таким решением и в конце концов настоял на том, чтобы командир корабля дал ему хотя бы десять часов на обследование острова Каяк, где кораблю все равно надо было пристать, чтобы пополнить запасы пресной воды. Всего десять часов — после приготовлений, продлившихся десять лет! Но Стеллер за это время обнаружил на острове 160 новых видов растений, собрал сведения о местных жителях, которые в страхе от него убегали, записал множество наблюдений и только после этого вернулся на корабль.

Витусу Берингу в то время было уже шестьдесят лет, чувствовал он себя неважно и был подавлен. На обратном пути он открыл и нанес на карту цепочку Алеутских островов. В сентябре и октябре погода становилась все хуже, начались шторма, даже ураганы. Почти все люди на корабле страдали от цинги — ведь ни капитан, ни команда не верили в целебность месива, которое возил с собой Стеллер. В конце концов сильный вал опрокинул «Святого Петра» и посадил его на мель. Все надеялись, что находятся у берегов Камчатки, но вскоре выяснилось, что они попали на остров, который и по сей день носит имя Беринга.

Выбраться на берег оказалось трудно. Якоря были сорваны, и матросы считали, что все неудачи происходят из-за того, что на корабле оставалось два трупа, которые собирались захоронить на суше. Пришлось привязать к их ногам по ядру и бросить за борт.

И тем не менее прошло еще шесть дней, прежде чем удалось разгрузить корабль и перетащить все необходимое на берег. Стеллер вместе с судовым врачом построил себе шалаш, накрыв его сверху двумя пальто и старым одеялом; отверстия, оставленные для вентиляции на ночь, заткнули убитыми песцами, «которых мы в этот день добыли и которые целыми кучами валялись вокруг. К полуночи разразилась сильная метель, крышу нашу сорвало, и нас самих выгнало из шалаша. Тогда мы принялись собирать плавник, подтащили его к продолговатой яме, напоминавшей могилу, рассчитанную на двух персон, и решили в ней переночевать. Сверху мы перекрыли ее плавником, на который навалили свою одежду, пальто и одеяла, а чтобы хоть немного разогреться, разожгли костер. Затем мы снова улеглись спать, так что и эта ночь, слава тебе господи, закончилась относительно благополучно».

В отличие от белых медведей у песцов летом нарастает темная шерсть. А поскольку летом для них находится больше корма, они в это время бывают отнюдь не такими назойливыми, как зимой

На другой день было сооружено еще несколько подобных «квартир», куда принялись стаскивать многочисленных больных с корабля.

«Некоторые из них, например, канонир, попав на свежий воздух, тут же умирали, другие умирали в лодках, пока их перевозили, или на берегу сразу же по прибытии. Повсюду вокруг можно было увидеть одни лишь жуткие, душераздирающие картины. На трупы, еще до того как их успевали захоронить, набрасывались песцы, отрывая от них куски тела. Да что там: песцы не боялись подбираться вплотную даже к живым, но беспомощным и больным людям, которые лежали на пляже без всякого прикрытия, и обнюхивали их, словно собаки. А эти несчастные кричали — кто от холода, кто от голода и жажды, потому что у многих из-за цинги рот превратился в нечто совершенно ужасное — десны разрушились, почернели и, словно диковинная кровоточащая губка, покрывали все зубы, так что есть было абсолютно невозможно, и к тому же боль становилась с каждым днем все нестерпимей.

Песцы (Lagopus), которые теперь собирались вокруг нас неисчислимыми стаями, при виде людей становились вопреки своим привычкам и натуре все смелее и одновременно нахальнее, а затем настолько обнаглели, что принялись растаскивать всю нашу поклажу в разные стороны; они разгрызали кожаные подметки ботинок, разрывали и рассыпали мешки с провиантом, у одних утаскивали сапоги, у других чулки, брюки, перчатки, сюртуки и прочие вещи. Ведь сторожить наш скарб было некому — здоровых людей было мало. Даже железную и прочую утварь, совершенно непригодную им в пищу, они тем не менее не оставляли без внимания и старались оттащить подальше. Начинало казаться, что эти противные зверюги будут досаждать нам все больше и больше по мере того, как привыкнут к нам. Так оно и случилось. Чем больше мы их убивали, и, желая отомстить за набеги, по-страшному увечили отловленных на глазах у всех остальных, а потом с отрезанными ушами и хвостами, выколотыми глазами, наполовину зажаренных отпускали на волю, чтобы другим неповадно было, тем наглее и навязчивее становились остальные; они стали проникать даже в наши жилища и красть все, до чего им только удавалось добраться.

Камчадалы за высеканием огня. Рисунок из книги Георга Стеллера

И все же порой они заставляли нас и смеяться сквозь слезы, принимая самые умилительные и забавные позы, удивительно напоминая при этом проказливых мартышек.

Несколько здоровых людей отправились на охоту, и им удалось добыть пару каланов. Из их мяса они приготовили различные вкусные блюда и были рады, что смогли таким образом избавиться от необходимости есть вонючих, гадких песцов. Дорогой же каланий мех мь. рассматривали в тот момент как ненужные, не имеющие никакой ценности отходы, а поскольку ни у кого не было охоты просушивать и обрабатывать шкуры, они валялись в течение многих дней по углам, пока не были утащены вездесущими песцами».

Витус Беринг 8 декабря 1741 года скончался.

Георг Стеллер в эту ужасную зиму доказал, что он настоящий самоотверженный исследователь. Нередко ему угрожала смертельная опасность. Он разъезжал по острову, открывал новые, никому неизвестные виды животных, препарировал их и описывал.

На этом острове обитали удивительные животные. Некоторые из них никогда еще не видели человека — различные водоплавающие птицы, морские котики и неисчислимые стада сивучей. В то же самое время он открыл названную позже его именем морскую корову, о которой упоминалось в начале главы. Ему удалось одну из них убить, вытащить на берег и взвесить ее печень, легкое и другие огромные органы, изготовил он и рисунок морской коровы.

А песцы тем временем все больше смелели: «Ночью, когда нам приходилось заночевать в открытом поле, они стаскивали с нас шапки и подложенные под голову перчатки, старались стянуть теплые бобровые одеяла и шкуры, которыми мы укрывались. Стоило нам прилечь и сделать вид, что мы спим, они сейчас же подкрадывались и обнюхивали наши носы, стараясь определить, живы мы или мертвы. Если при этом еще задержать дыхание, они тут же пытались цапнуть за нос… С одним матросом случилась жуткая история: ночью он проснулся и, чтобы не вылезать из палатки на холод, решил, стоя на коленях, помочиться через входной люк; внезапно песец поймал его оголенную часть тела и, невзирая на отчаянный крик матроса, не желал отпускать ее…»

Поскольку «Святой Петр» так прочно сел на мель, что его и следующей весной не удалось сдвинуть с места, то решено было разобрать его на части и построить из них новый, но уже небольшой корабль. В августе 1742 года оставшиеся от команды 46 человек (в начале экспедиции их было 76) двинулись назад, на Камчатку. К сожалению, командовавший на сей раз кораблем лейтенант разрешил Георгу Стеллеру захватить с собой не больше 10 пудов груза. Через четыре дня вдали замаячил берег Камчатки, и 26 августа 1742 года они вернулись к месту своего отплытия. А там давно уже считали корабль пропавшим, и личное имущество команды было распродано. Как же они были рады, что захватили с собой 900 ценных каланьих шкур! Стеллеру досталось 80 из них.

Второй корабль экспедиции — «Святой Павел», вскоре после того как потерял из виду «Святого Петра», достиг североамериканских берегов. а именно побережья Аляски. 17 июля боцман Дементьев с десятью вооруженными матросами отправился на лодке к берегу, чтобы поискать людей. Они там явно должны были быть, потому что в отдельных местах поднимался к небу дымок. Когда по истечении шести дней от Дементьева не поступило никаких вестей, капитан корабля Чириков выслал вслед за ним вторую лодку с тремя членами команды. Но и она не вернулась. Никогда никому не удалось узнать, что стряслось с этими людьми. Поскольку у командира корабля других лодок в запасе не было, а следовательно, и не оставалось возможности попасть на берег, ему пришлось возвращаться назад, на Камчатку. Он проплыл мимо цепочки Алеутских островов, обмениваясь с тамошними жителями подарками, и проследовал мимо острова Беринга, не подозревая, что именно там его ожидает в полном отчаянии команда «Святого Петра». На корабле Чирикова тоже шесть человек умерло от цинги, так что в обшей сложности он потерял 19 человек.

В Петропавловске-на-Камчатке капитана Чирикова вынесли на берег уже тяжелобольного; однако за зиму он настолько оправился, что мог ходить, хотя его и качало из стороны в сторону. Он решился еще раз выйти в море, чтобы поискать Беринга и Стеллера, но в конце концов отправился в Охотск. А шесть недель спустя в Петропавловск прибыла команда со «Святого Петра».

Смертельно больной Чириков выехал в Петербург. Там он был представлен царице Елизавете Петровне и высочайшим повелением повышен в чине, но когда он скпонился над рукой своей повелительницы, то сильно закашляйся, и из горла у него хлынула кровь, что привело его в крайнее смущение. Спустя некоторое время он скончался.

А Георг Стеллер умер на обратном пути. Ему не пришпось больше увидеть Петербурга, не говоря уже о его далекой родине.

В течение последующих десятилетий русские проникали все дальше на Восток — в Сибирь, на Камчатку и через Берингово море в Северную Америку. Плавали они также через Копенгаген, мимо Бразилии, мыса Горн, Гавайских островов к острову Кадьяк, находящемуся недалеко от берегов Аляски, построили форт Ново-Архангепьск с собственной школой, церковью и лабазами и все расширяли свою торговлю пушниной. Комендант форта Александр Баранов женился на индеанке. Их дочь унаследовала голубые отцовские глаза и гордые, словно чеканные, черты лица матери. Баранов нанял для нее немецкую монашенку в качестве воспитательницы.

Другой русский посланец, Николай Резанов, отправился в 1806 году на своем корабле в калифорнийское Сан-Франциско, столицу тогдашней Новой Испании. Губернатор Сан-Франциско дон Луи принял русского гостя в своем скромном доме весьма радушно. Они общались между собой наполовину по-русски, наполовину по-испански с добавлением французского и латыни и тем не менее прекрасно друг друга понимали и очень подружипись. Преподносились взаимные подарки. После долгих переговоров русские получили разрешение основать в северной провинции свои поселения. Однако не эти переговоры послужили причиной столь затянувшегося пребывания русских в Сан-Франциско. Дело было совсем в другом. Жена Резанова, богатая, отнюдь не моподая и не слишком-то красивая дама, за несколько лет до описываемых событий скончалась в Петербурге. Теперь же его сердце воспылало страстью к шестнадцатилетней Консепсьон, одной из дочерей губернатора, отца пятнадцати детей. Именно она и ее мать склонили губернатора к тому, чтобы разрешить русским вопреки испанским предписаниям торговать в Калифорнии. Полюбив друг друга, молодые люди решили пожениться. Однако сразу же возникли серьезные помехи: он был православным, она католичкой. Услужливые францисканские патеры посоветовали влюбленным обвенчаться тайно. Сами же тем временем послали депешу в Рим с просьбой, чтобы папа в виде исключения дал разрешение на подобный смешанный брак. После обручения Резанов отправился на «Юноне» в Петербург, с тем чтобы вскоре вернуться. Под громкие звуки салюта он отчаливал от берегов Сан-Франциско, а донна Консепсьон, стоя на крепостной стене, махала ему вслед кружевным платочком…

Резанов торопился в Петербург, а сердце его наполняла подлинная горячая любовь — первая и последняя в его жизни. Потому что на полпути, доехав только до Красноярска, он внезапно заболел и умер. Вот такова она — жизнь.

Старый испанский губернатор Сан-Франциско скончался вскоре после возведения Форт-Росса. Его семья переселилась сначала в город Монтерей, в Калифорнии, а позже в Центральную Мексику. Вместе со всеми уехала и донна Консепсьон. Она долго ждала своего возлюбленного, но так ничего и не смогла узнать о нем. Родственники считали, что он нарушил клятву верности и уговаривали ее забыть о нем. Патеры освободили ее от данного при обручении слова. Но, несмотря на то что многочисленные женихи добивались руки прекрасной девушки, она всем отказывала и оставалась верна своему далекому возлюоленному. После смерти матери Консепсьон ушла в монастырь, где только через тридцать шесть лет узнала от одного американского путешественника о том, где и при каких обстоятельствах умер ее суженый.

Вернуться к оглавлению