Прощайте, луговые собачки!





Ну что, попались наконец? Осторожно я выглядываю из-за портьеры своей спальни, расположенной на втором этаже старой, трехсотлетней мельницы, в которой я поселился. За окном за зеленым выгоном у ручья, далеко, почти до самого горизонта, колосятся поля, а еще дальше простирается лес. Но сейчас меня занимают не красоты природы, а… луговые собачки. Вернее, ловушка, установленная мной возле ограды за навозной кучей в конце двора, с помощью которой я намереваюсь поймать этих шустрых зверьков. Между прочим, это значительно сложнее, чем представляют себе миллионы посетителей Франкфуртского зоопарка, получившие возможность наблюдать за жизнью семьи луговых собачек с расстояния всего каких-нибудь трех-четырех метров; и зверьков при этом даже ничуть не беспокоит их присутствие. На воле все выглядит совсем иначе. Здесь, например, у меня во Франконии, они очень даже пугливы и боятся людей. Стоит кому-нибудь пройти по двору, как они мгновенно исчезают в своих норах. Вот попробуйте их поймать!

Как только первые лучи солнца упадут на земляные насыпи, огораживающие все входы в подземное жилище, его обитатели начинают просыпаться. Такие «брустверы» вокруг входов в норы луговые собачки возводят старательно и постепенно, утрамбовывая их своими носами. Они необходимы для того, чтобы во время дождя меньше воды стекало в нору.

Первым появляется на насыпи папаша, глава семейства. Он встает столбиком на задних лапках, до смешного становясь похожим на маленького человечка, поднимает кверху обе ручки, широко разевает рот и издает короткий клич; «И-и-ко-о». Это своего рода опознавательный знак, предупреждающий соседей, что место занято. Но соседей здесь никаких нет, так что старается он напрасно. Вскоре появляются на поверхности и остальные члены семейства — жены и молодняк.

Я осторожно берусь за конец шпагата, который протянут от моего подоконника к ограде, туда, где установлена ловушка: проволочный ящик, подпертый с одного конца палочкой, а к палочке прикреплен шпагат.

Интересно, скоро ли они попадутся? Я уже немного замерз, потому что выскочил из постели в одних трусах. Но вот наконец рывок — и ловушка захлопывается. Трех поймал! Молниеносно накидываю махровый халат, бегу через двор к ловушке и, довольный, несу своих пленников вместе с ящиком в кладовку, где и выпускаю. Удивительно: они отбегают от меня в ближайший угол, поднимаются там столбиком, все трое разом, и замирают. Даже когда я подхожу и дотрагиваюсь до них рукой, они не шевелятся. Возможно, что именно так они и поступают, затаиваясь в каком-нибудь тупиковом ходу своего подземелья, когда туда заползает змея или проникает сова прерий.

Здесь, на старой мельнице, я из окна своей спальни протягиваю через двор тонкую веревку, прикрепленную к проволочному ящику, опрокинутому и подпертому короткой палочкой. Ящик установлен у одного из выходов подземного жилища луговых собачек. Вот так я их отлавливаю

Но этого никому пока еще не удалось достоверно проследить. Я снова устанавливаю свою ловушку и иду завтракать.

Через день я отловил уже всю маленькую компанию и запер у себя в сарае. Каждого из них я могу взять в руки, и ни один не сделает попытки укусить меня своими острыми зубами: это у них не принято. А брать их в руки мне необходимо, чтобы определить, кто самец, а кто самочка. Дело в том, что мои знакомые попросили подобрать для них хорошую парочку. Ведь луговые собачки стали сейчас модой и большой ценностью.

Пойманные и помещенные сарай, луговые собачки испуганно жмутся в один угол и в там застывают, словно неживые

А ведь еще в начале века кое-где не знали, куда от них деваться! Так, на западе Соединенных Штатов колонии луговых собачек занимали площадь в 936 тысяч квадратных километров. Это только чуть меньше, чем 2 Франции или 23 Швейцарии! Там и в Северной Мексике на просторных равнинах господствовали сплошь луговые собачки — 400 миллионов, если не больше! Некоторые репортеры утверждали даже, что их наверняка около миллиарда. Но так ли это на самом деле? Ведь подобные подсчеты часто проводятся совершенно неквалифицированно. Так, люди в большинстве случаев в дороге или из окна поезда подсчитывали заселенные луговыми собачками области, а потом просто пересчитывали их на общую площадь всей страны. Однако луговые собачки поселяются отнюдь не где попало, а выбирают ровные, открытые, хорошо просматриваемые пространства. Это им необходимо для того, чтобы уже издали замечать подкрадывающихся к ним хищников. Если же поблизости проходит дорога, они вскоре привыкают к проносящемуся мимо транспорту и перестают обращать на него внимание. Так что, экстраполируя такие расположенные близ дороги колонии на площадь всей страны, можно прийти к непомерно завышенным результатам. Точно такие же ошибки совершали первые исследователи Африки, которые, проплывая по рекам через девственные леса, подсчитывали человеческие поселения по берегам или, скажем, горилл, которых видели в бинокль. И поскольку они воображали, что и в гуще бесконечного леса их находится столько же, то примерная оценка народонаселения, а также численность горилл бывали невероятно завышенными.

И все же нельзя не согласиться с тем, что луговые собачки в течение прошлого столетия чудовищно размножились. Ведь поселенцы на «Диком Западе» перестреляли буквально всех койотов, волков, орлов, канюков, сов, барсуков, поубивали всех змей, которых только могли найти, и именно таким способом они освободили луговых собачек от их естественных врагов. А поскольку «новые американцы» уничтожили и миллионные стада бизонов, причем из чистого озорства и желания показать свою удаль, то и в смысле корма на луговых собачек свалилась неожиданная благодать: теперь вся сочная, короткая буйволовая трава принадлежала им. Раз удвоились запасы кормов, удвоилось и число потребителей. И если прежде дети индейцев с увлечением охотились с луком и стрелами на луговых собачек — любимое индейское жаркое, — то теперь и самих индейцев либо уничтожили, либо прогнали с их исконных земель.

Расплачиваться за эти грехи пришлось самим же белым поселенцам-фермерам. Обо всех неприятностях, причиненных луговыми собачками, много написано в книгах Карла Мейя. Там рассказывается, например, как лошади на полном скаку проваливались ногой в вертикальную глубокую нору и ломали себе кости. Кроме того, люди вскоре выяснили, что 32 луговые собачки съедают столько же корма, сколько одна овца, а 265 — столько, сколько целая корова! А уж этого ни один фермер не потерпит.

И луговым собачкам была объявлена война.

Но воевать с ними оказалось не так просто, как может показаться. С охотничьими собаками ничего не получилось. У луговых собачек повсюду выставлены сторожевые посты. Короткий лай — и все разбегаются по норам, а затем осторожно оттуда выглядывают. Если в небе покажется хищная птица или раздастся повторный лай, обитатели нор очертя голову бросаются вниз по глубокому туннелю, и там их уже не достать.

Ведь такой туннель уходит в глубь земли на 4–5 метров; затем он загибается под прямым углом и тянется еще горизонтально на несколько метров. По сторонам его имеются ответвления, ведущие в гнездовые камеры, выстланные и утепленные сеном. Но поначалу беглецы забираются обычно только на полметра в глубину — там устроена небольшая площадка, на которой можно задержаться и переждать, нечто вроде передней. Там они останавливаются и принимаются «ругаться» — огрызаются на преследователя. Даже в тех случаях, когда выведенные из терпения фермеры подводили воду к такой колонии и затопляли все входы, на другой же день вся компания как ни в чем не бывало бодровесело появлялась снова почти в полном составе! Дело в том, что в тупиковых отсеках, идущих немного косо кверху, по всей вероятности, во время затопления образуется воздушная пробка, которая и помогает обитателям колонии переждать, пока уйдет вода. Когда же забивали такой вход в нору камнями, то наутро все они оказывались вытащенными наружу и разбросанными вокруг входа. По-видимому, немалых трудов стоила луговым собачкам такая лихорадочная ночная работенка! Люди же приходили в полное отчаяние — ну прямо хоть плачь!

Гремучие змеи залезают в норы луговых собачек и располагаются в них, как дома. Точно так же поступают и маленькие совы прерий. Змеи заглатывают всевозможных грызунов, в том числе и детенышей луговых собачек

Луговые собачки — животные общественные. Все их поведение ориентировано на слаженные совместные действия и организованный отпор врагам. Чтобы местность вокруг колонии хорошо просматривалась, они сообща устраняют всякие помехи в виде высоких растений, нагромождения камней и так далее. Число членов одного семейства может варьировать от пяти до тридцати особей. Предводительствует всегда старый, опытный самец. Происходит он обычно из другой колонии и отвоевывает себе частное владение у своего предшественника в острой борьбе. У него бывает от одной до четырех жен, которые в мае приносят от трех до восьми детенышей; детеныши только на 33-й или даже на 37-й день открывают глаза и семь недель питаются материнским молоком. Половозрелыми они становятся лишь к двум годам. Детеныши у луговых собачек рождаются только раз в году в отличие от мышей, крыс и других мелких грызунов. Это означает, что потери от врагов у луговых собачек не так уж велики и что большая часть потомства выживает.

Все члены такого большого семейства знают друг друга и безошибочно определяют нарушителей из соседних колоний. Их немедленно выгоняют вон. Самцы бросаются навстречу каждой особи своего вида, появившейся в пределах принадлежащей им территории. Если это члены собственного семейства, они тотчас же прижимаются к земле, виляют коротким, с черной кисточкой хвостом и затем «целуются» открытым ртом. Чаще всего церемония приветствия заканчивается взаимным почесыванием шерстки, что луговым собачкам явно доставляет большое удовольствие. Во всяком случае молодняк зачастую «упрашивает» взрослых, чтобы те их почесали, и даже бежит вслед за ними, чтобы этого добиться.

Насыпь вокруг входа в жилище луговых собачек все время ремонтируется и надстраивается. Обитатели подземного жилища утрамбовывают носами землю, чтобы «бруствер» не осыпался и предохранял вход от заливания дождевой водой

Молодые луговые собачки охотно играют друг с другом, как, впрочем, любые зверята и ребята. Когда возникают ссоры, то друг друга лупят передними лапами. Чужак, неосторожно попавшийся отцу семейства, старается как можно скорее убраться восвояси, иначе может возникнуть серьезная драка и можно оказаться основательно покусанным. Во время схватки противники сопят, стучат зубами и испускают воинственные кличи. Внутри же семьи драки возникают только в феврале и марте, когда наступает время любить.

Семейство состоит обычно в среднем из десяти особей. Совершать вылазки в соседние владения разрешается разве что подросткам или молодым взрослым самцам. Им только следует держать себя подчеркнуто подобострастно по отношению к хозяевам, а будучи застигнутыми на месте преступления, не раздумывая давать стрекача. Такой вот персональный участок одного семейства может занимать порой четверть гектара. Подземные строения никогда не доходят до грунтовых вод, как удалось выяснить дорожным строителям, которые прокладывали своими бульдозерами автомобильные дороги прямо через «города» луговых собачек. Они же утверждают, что если луговые собачки принимаются поспешно ремонтировать и утрамбовывать носами «брустверы» вокруг входов в свои норы — значит жди грозы с ливнями или урагана.

Почему их, собственно говоря, называют луговыми собачками? Они ведь совсем не похожи на собак. Часто можно прочесть, что название свое они получили из-за короткого лающего звука, который они издают в момент опасности. Но слово «dog» в английском языке прежде означало не только «собака», но и «парнишка», «паренек». А «луговой парнишка» очень подходящее название для этих зверьков, которые сплошь и рядом поднимаются столбиком и подолгу так стоят. К тому же они во время еды держат травинки или листья в «руках» и почти всегда в правой «руке», как и мы с вами.

Когда луговые собачки «целуются», это признак их особого расположения, точно так же как и у нас, людей

Кстати, их огромные города не осязательно должны (как это раньше предполагалось) безудержно разрастаться (что происходит в последние 150 лет с нашими городами). Там, где жизнь этих зверьков протекает в естественном равновесии с окружающей средой, с другими обитателями равнин и растительными сообществами, — там многие колонии луговых собачек по десять лет кряду не изменяют ни своей численности, ни протяженности места обитания. Случалось и так, что целые колонии вымирали сами по себе, без всякого участия в том человека. Часто даже непонятно почему. Иногда причинои могли оказаться эпизоотии, или такое случается, когда вслед за засушливым и жарким летом последует особенно суровая зима. Ведь луговые собачки в отличие от многих других грызунов не впадают в настоящую зимнюю спячку.

Когда от старого семейства «отпочковывается» новое, то зверьки откочевывают обычно не дальше чем на сто метров от своего бывшего места жительства. Образуют такой новый «пригород» именно старые, взрослые особи, а не молодые, как это водится у большинства других видов животных.

Между прочим, надо признать, что и другим живым существам есть некоторая польза от присутствия луговых собачек! Буйволам, например, потому что собачки уничтожают высокие сорняки, что способствует лучшему росту травы. И вилороги, эти желто-белые, быстроногие, ростом с овцу антилопы, предпочитают держаться близ обширных владений луговых собачек, потому что на таких открытых пространствах легче издали обнаружить своих врагов и спастись бегством.

В руки их надо брать очень осторожно, чтобы они не могли укусить за палец своими острыми резцами; правда, делают они это чрезвычайно редко

Лисам редко удается поймать взрослую луговую собачку, но зато они залезают к ним в норы и утаскивают из гнездовых камер молодняк. Особую тактику охоты на луговых собачек выработали и койоты. Когда такая вот бдительная луговая собачка стоит столбиком на посту, койот затаивается где-нибудь поблизости. Стоит «вахтенному» опустить голову, чтобы сорвать пару травинок, как хищник сейчас же продвигается на несколько шагов ближе, немедленно замирая, как только тот распрямится. Когда ему удается подкрасться на расстояние прыжка, то бедняга обречен: раздается короткий писк — и «постовой» мертв. Но поскольку в такой колонии на вахте стоят сразу несколько «постовых», то осуществление подобной операции оказывается отнюдь не простым и не легким делом.

В некоторых книгах можно прочесть, что в норах вместе с луговыми собачками могут проживать и разные их враги, причем в мире и согласии: например, гремучие змеи и совы прерий, или, как их еще называют, кроличьи совы. Но я думаю, что тут что-то не так. Действительно, случается, что гремучие змеи и не менее ядовитые коралловые аспиды заползают в норы луговых собачек и даже перезимовывают там. Но это вовсе не означает, что хозяевам их нечего бояться. Правда, обычная гремучая змея не в состоянии проглотить взрослую луговую собачку, которая как-никак имеет в длину 30 сантиметров и весит 700—1400 граммов. Но детенышами она лакомится охотно. То же самое делают и небольшие по размерам совы прерий. Они при малейшей опасности прячутся в норы луговых собачек и даже выводят там птенцов. Спокойно высиживать свою кладку совам очень помогает их способность подражать трещотке гремучей змеи. Они тоже наверняка при случае умерщвляют детенышей луговых собачек, но в основном питаются жуками, кузнечиками и различными крупными насекомыми, которых ловят на лету, охотясь возле колоний.

То, что луговые собачки отнюдь не считают гремучих змей своими друзьями, установить нетрудно. Достаточно только потрясти поблизости трещоткой гремучей змеи, чтобы все они тут же бросились врассыпную. Иногда они, удирая от опасности, почему-то избегают воспользоваться спасительным входом в свою нору. Тогда не рекомендуется просовывать туда и руку…

Весной и осенью гремучие змеи охотно греются на солнце, обернувшись вокруг насыпи, огораживающей вход в нору луговых собачек. Это помогло герпетологу Перкинсу в течение трех лет собрать в трех колониях луговых собачек 863 гремучих змеи. Надо сказать, что и всех других естественных врагов луговых собачек человек самым упорным образом уничтожает. Я имею в виду лис, барсуков и различных хищных птиц.

То, что луговые собачки имеют какое-то отношение к чуме, я узнал не так уж давно. Все мы слышали о чуме, этой «черной смерти», которая в XIV веке буквально за несколько десятков лет скосила четверть, а в отдельных областях и треть европейцев, умиравших в ужасных мучениях. Но какой врач в наши дни может увидеть заболевшего чумой? Правда, мне однажды довелось лет двадцать назад в самом центре Африки натолкнуться на лагерь с чумными больными. Чума ведь вообще-то болезнь грызунов, которую в свое время занесли в Европу и распространили там крысы. На людей она передавалась большей частью через крысиных блох. А луговые собачки тоже ведь относятся к грызунам.

В 1945–1949 годах в Колорадо, в Каунти-парке, 95 процентов луговых собачек погибло от чумы. И сегодня еще в Соединенных Штатах Америки регистрируют в среднем по два случая заболевания чумой. Чаще всего ею заболевают люди, охотящиеся на луговых собачек, кроликов, белок или истребляющие их ядами. В 1965 году эпидемия чумы разразилась среди индейцев племени навахо в Нью-Мексико и одновременно среди тамошних луговых собачек. Это индейское племя очень охотно промышляет луговых собачек и питается их мясом. Правда, чума теперь в современных развитых странах больше не представляет такой опасности, как прежде, ее научились вылечивать. Не она нам теперь страшна. На сегодняшний день в образе «ангела смерти» нам являются автомашины, сигареты, недостаток движения, повышенная радиация, слишком сытая жизнь…

Довольно удивительно, что часто чума и другие эпизоотии распространяются среди луговых собачек весьма ограниченно, не захватывая все колонии целиком. Так, одна такая колония, расположенная всего в 108 метрах от зараженной, осталась целой и невредимой. По всей вероятности, это объясняется строгой изоляцией отдельных семей и колоний друг от друга. Будучи луговой собачкой, не так-то легко пробежать по чужой территории! Зато даже раненых членов своего клана, порой даже с риском для жизни, выносят с «поля боя» и затаскивают в нору.

Если молодых луговых собачек содержать у себя дома, их совсем не обязательно запирать (если вас не смущают погрызанные ножки мебели). Будучи прирожденными общественными животными, они не убегают, а, наоборот, весьма привязаны к своим человеческим «членам семьи». При случае они даже охотно забираются к ним на руки. Если их содержать в клетках или загонах, где у зверьков нет возможности рыться в земле, они начинают обкусывать друг Другу хвосты, могут даже их совсем откусить.

Подобное же поведение зачастую можно наблюдать и у телят и поросят, когда их при массовом содержании держат в тесных клетушках, в которых им и повернуться-то негде. Это настоящее мучение животных.

Луговые собачки доживают до десяти-двенадцатилетнего возраста. На воле они почти никогда не пьют воды. У меня на участке они зимой редко и неподолгу появлялись на поверхности, а больше сидели по своим домам; это легко было прочесть по следам на снегу вокруг входов в нору. Зимой они обычно затыкают часть входов сеном, которое вытаскивают из гнездовых камер. Сено они запасают летом, а бывшее в употреблении выносят и раскладывают в погожие дни для просушки.

Настоящая война против луговых собачек началась примерно около 1880 года. В те времена считалось, что в одном лишь Техасе их восемьсот миллионов. Тем кормом, который они съедали, можно было бы прокормить 3125 тысяч коров (так во всяком случае подсчитал какой-то умник). Выяснилось, что Соединенные Штаты ежегодно терпят три миллиона долларов убытку «из-за этих проклятых зверьков». А поскольку травля собаками, затопление водой и заваливание нор камнями не приносили желаемого успеха, решили испробовать яды. И дело пошло на лад. Начиная с 1947 года государство взяло борьбу в свои руки, ею занялась Биологическая служба департамента сельского хозяйства.

Начали применять «против этих вредителей» натрийфторацетат — яд в семь раз токсичнее всех применявшихся ранее. Отравленные и окрашенные в красный цвет зерна разбрасывали с самолета над колониями луговых собачек. 90 процентов мертвых зверьков лежало глубоко под землей в своих норах, однако и оттуда их вытаскивали и поедали совы, лисы, хорьки и другие хищники, которые затем сами погибали. Что касается орлов, то их таким способом на обширных пространствах начисто истребили. Норы луговых собачек помимо того еще загазовывали парами синильной кислоты. При этом, разумеется, погибали все те же барсуки, лисы, совы прерий и другие животные, поселяющиеся в норах {2}.

Вот точно так же во время борьбы с бешенством лис в ФРГ в обширных районах полностью истребили в первую очередь ни в чем не повинных барсуков. И в самом деле: кто уж там в наше время способен отличить барсучью нору от лисьей? Да и стоит ли возиться?

На сегодняшний день в Соединенных Штатах лишь очень редко еще можно встретить отдельную колонию луговых собачек, обычно не превышающую ста голов. Теперь она, как правило, бывает заботливо огорожена заборчиком, и сотни тысяч посетителей приезжают специально полюбоваться забавными зверьками…

Замечательный американский натуралист и писатель Э. Сетон-Томпсон (1860–1946), книгами которого я, будучи еще мальчишкой, буквально зачитывался, написал незадолго до своей смерти:

«Будь здоров, милый мой Йек-Йек, маленький гном подземелий бескрайних прерий. Разъезжая по ним верхом, я всегда считал тебя неотъемлемой их частью, частью круглых холмов, частью поблескивающего песка.

Но тогда я тебя и не любил и не ненавидел. Ты был тем, чем был кактус, — маленькой частью того Большого, к чему я привык, что было моей жизнью.

Никогда я не думал, что придет день, когда тебя начнут считать злейшим врагом, когда наука и техника наперегонки будут стараться тебя изничтожить.

Но такой день пришел.

И вот я снова еду по Оклахоме, где прежде, куда ни глянь, были только прерии и города луговых собачек. Теперь же я вижу одни только люцерновые поля. Весной, когда свежая черная земля лежит под паром, через каждые двадцать метров поблескивают желтые пятна. Я знаю — это бывшие пристанища, а теперь могилы луговых собачек, которых больше нет. Они ушли навсегда.

А может быть, так и должно было случиться? Ведь я вовсе и не любил вас, когда вы еще были здесь.

Но теперь-то я знаю, моя боль означает только одно: вы принадлежали к самому золотому времени — времени моей юности, которая давно прошла. Прошла безвозвратно.

Вы перешагнули за грань небытия, ушли туда, где уже ничего нет. И скоро уйдут последние. Дай вам бог счастья хоть еще ненадолго! Совсем ненадолго. Ждите. Скоро и я приду вслед за вами…»

Вернуться к оглавлению