ГЛАВА 4





Я уважал взрослых. Я думал, что они способны преодолеть любую трудность и обладают большим мужеством. Они могли починить любую вещь, они все знали, они были сильными, на них можно было положиться. Я с нетерпением ждал того времени, когда вырасту и стану таким, как они, - настоящим мужчиной.

Мой отец казался мне в этом смысле образцом. В тех случаях, когда он, но моему мнению, вел себя так, как настоящему мужчине вести себя не положено, я был уверен, что он делает это сознательно и лишь с единственной целью - позабавить окружающих. Я был уверен, что он всегда сохраняет власть над собой.

Этим объясняется и то, почему я не боялся пьяных.

Когда отец напивался (что случалось редко), я был уверен, что, хотя он предстает перед всеми в ином виде, чем обычно, на самом деле оп по-прежнему остается трезвым и взрослым и лишь скрывает это от других.

Я с восхищением смотрел на него, когда, вернувшись домой после затянувшегося посещения трактира, он обнимал мать и с возгласом: "А ну-ка!" - начинал кружить ее по кухне в диком танце, сопровождая его оглушительными выкриками. Для меня пьяный был лишь веселым, говорливым, хохочущим человеком, который пошатывался нарочно, для забавы.

Однажды вечером две сиделки ввели в пашу палату пьяного, доставленного в больницу полицией. Я смотрел на него с удивлением и испугом, потому что он был во власти какой-то силы, с которой не мог совладать. Его била дрожь, из раскрытого рта вяло свисал язык.

Когда его проводили через открытую дверь, он посмотрел на потолок и закричал:

- Эй, ты, что ты там делаешь? А ну, слезай! Сейчас я с тобой разделаюсь!

- Там ничего нет, - сказала одна из сиделок. - Идите же!

Он шел между ними, как арестованный, то и дело сворачивая к стене, словно слепая лошадь. Наконец они довели его до ванны. После ванны его уложили на кровать рядом с постелью, Мика и дали ему снотворное. Глотая лекарство, он издавал какие-то странные звуки и кричал:

- К черту! - И, словно жалуясь кому-то, добавил: - Это яд, страшно ядовитая штука.

- Теперь лежите спокойно, - приказала сестра. - Никто вас здесь не тронет. Скоро вы уснете.

- Фараоны хотели свалить все на меня, - бормотал он. - Мой приятель напал на меня первым... Да, да, так оно и было... А где я, черт возьми? Вы сестра, правда? Да, это так... Здравствуйте... А мы уже месяц гуляем... Я прилягу... Сейчас буду лежать спокойно.

Сестра, положив руку ему на плечо, мягким движением заставила его опуститься на подушку и немного погодя вышла из палаты. Когда дверь за ней закрылась, он сперва лежал спокойно в воцарившемся полумраке, затем вдруг присел на кровати и стал рассматривать потолок. Он оглядел стены, осмотрел пол, ощупал железную раму кровати, словно исследуя прочность капкана. Тут он заметил Мика, который созерцал его с высоты своих подушек.

- Здорово, - сказал он.

- Здорово, - отозвался Мик. - Допился до чертиков?

- Было дело, - коротко ответил пьяный. - А какая такса в этом заведении?

- Бесплатно, - сказал Мик. - Тут тебе лафа!

Пьяница что-то проворчал. У него были толстые, дряблые щеки, заросшие серой щетиной; воспаленные глаза покраснели, веки распухли, словно от слез. Нос у него был большой и мясистый, весь усеянный крупными темными порами, в которых, казалось, прятались корни волос,

- Я тебя где-то встречал, - сказал он Мику. - Не бывал в Милдьюре? А может, в Оверфлоу, Пайэнгл, Берке?..

- Нет, - ответил Мик и полез в свою тумбочку за папиросой. - Никогда там не бывал.

- Ну, тогда я тебя не знаю.

Он сидел, уставившись перед собой неподвижным взглядом. Руки его непроизвольно перебирали одеяло. Вдруг он в испуге зашептал:

- Что там такое? Взгляни: возле стены. Оно движется.

- Это стул, - сказал Мик, посмотрев туда.

Пьяница быстро лег и натянул одеяло на голову. Когда я увидел, что он делает, я тоже спрятал голову под одеяло.

- Эй! - окликнул меня Макдональд, но я не пошевельнулся. - Эй, Алан!

Я выглянул из-под одеяла.

- Не бойся, - успокоил он меня. - Он закутил, и у него белая горячка.

- Что это такое? - спросил я дрогнувшим голосом.

- Выпил лишнее, вот ему и мерещится всякая чертовщина. Завтра он придет в себя.

Но я так и не смог уснуть, и, когда ночная сиделка приняла дежурство, я сел и стал смотреть, как она обходbт палату.

- Подойди-ка сюда, сестричка, - позвал ее пьяница - Я хочу тебе кое-что показать. Захвати свечу.

Она подошла к его кровати, высоко подняв фонарь, чтобы лучше видеть. Он отвернул одеяло и крепко прижал палец к своей обнаженной ноге.

- Смотри! Я его поймал. Смотри.

Он приподнял палец, сиделка наклонилась к нему, и фонарь ярко осветил ее лицо. Она раздраженно махнула рукой.

- Это бородавка, - сказала она. - Спите.

- Нет, это не бородавка! Смотри, она движется.

- Спите, - повторила сиделка и ласково похлопала его по плечу.

Она укрыла его одеялом. Вид у нее был такой спокойный и хладнокровный, что все мои тревоги улеглись. Скоро я уже спал.

На следующее утро, еще не совсем очнувшись ото сна, я стал думать о яйцах, лежавших в ящике моего столика. Я пересчитал их лишь вчера, но сейчас в полусне никак не мог вспомнить, сколько их было.

Больничный завтрак мы съедали без всякого удовольствия.

- Ешь, только чтобы не умереть с голоду. Иначе озолоти меня, чтобы я прикоснулся к такой еде, - как-то объяснил Ангус новенькому.

Этот завтрак состоял из тарелки каши и двух тоненьких ломтиков хлеба, слегка намазанных маслом.

Те из больных, кто мог себе позволить покупать яйца, и те, у кого были друзья или родственники, имевшие своих кур, хранили в тумбочке запас яиц. Они дорожили ими, как сокровищем, и огорчались, когда оставалось одно или два яйца.

- Запас-то мой на исходе, - говорили они, с хмурым видом заглядывая в тумбочку.

Каждое утро палату обходила сиделка с кастрюлей в руках.

- Давайте яйца; кому сварить яйца на завтрак?

Услышав этот возглас, больные поспешно приподнимались и тянулись к тумбочкам: одни - морщась от боли, медленно, другие - мучительно преодолевая слабость. Приоткрыв ящик, они засовывали руку в пакет из оберточной бумаги или в картонную коробку, где хранились яйца. Прежде чем отдать их сиделке, они писали на каждом свою фамилию, а потом сидели нахохлившись, перебирая их в тусклом утреннем свете, словно печальные птицы в больших гнездах.

Надписывать яйцо было необходимо из-за споров, которые нередко возникали после варки, когда, например, владелец запаса больших с коричневым оттенком яиц вдруг получал болтун. Некоторые больные гордились свежестью доставленных им яиц и подозрительно нюхали их после варки, утверждая, что им подсунули чужое, лежалое яйцо. Те больные, кому нечего было положить в кастрюлю, смотрели на эту утреннюю церемонию с грустью, к которой нередко примешивалось раздражение. Потом они откидывались на подушки, охая и жалуясь на дурно проверенную ночь. Многие делились емкими запасами с этими несчастливцами.

- Вот три яйца, - говорил сиделке Ангус. - Одно для Тома, одно для Мика, одно для меня. Я их все надписал, и скажи повару, чтобы он не варил их вкрутую.

Яйца всегда возвращались крутыми. Рюмочек для них не полагалось, и горячее яйцо приходилось держать в руке. Мать присылала мне каждую неделю десяток яиц, и мне доставляло большую радость, если я мог крикнуть соседу по палате: "Том, я положил яйцо и для тебя!" Мне нравилась улыбка, которая при этих словах появлялась на его лице. Мой десяток быстро исчезал, и тогда Ангус брал меня на свое попечение.

- Ты слишком щедро швыряешься яйцами, - говорил он в таких случаях. - Побереги хоть несколько штук для себя. Мои запасы кончаются.

Я старался сообразить, кому из больных следует дать яйцо, и вдруг вспомнил о новичке - сейчас при свете дня он уже не казался таким страшным. Я проворно сел и посмотрел на его кровать, но он лежал, укрывшись одеялом с головой.

- Что это он делает? - спросил я Ангуса.

- Ему все еще мерещится бог весть что, - ответил Макдональд, разворачивая маленький кусочек масла, который он достал из ящика. - Ночью он чуть совсем не рехнулся. Раз даже соскочил с кровати. Мик говорит, что сейчас он слаб, как котенок.

Мик сидел и зевал, сопровождая каждый зевок болезненным стоном.

Почесывая грудь, он поддакнул:

- Куда уж слабее... И не удивительно... Из-за этого типа я полночи глаз не сомкнул. А ты как спал, Мак?

- Плохо. Опять боли мучили. И никак не разберу, что это такое. Они не от сердца, потому что болит справа. Я говорил врачу, а он мне так ничего и не объяснил. Дождешься от них!

- Факт, - подтвердил Мик. - Я всегда говорил, что только тот разумеет, кто сам болеет. А я ночью надавил на свою руку, и мне бог знает чего стоило не закричать. А этот малый, - он показал на новенького, все еще лежавшего закутавшись в одеяло, - думает, что он спятил. Неплохо, видать, проводил время, пока дошел до эдакого состояния. Как бы там ни было, я готов променять мою руку на его мозги.

Я любил слушать эти утренние разговоры, но часто мне трудно было понять, о чем идет речь. Мне всегда хотелось разузнать обо всем как можно подробней.

- А зачем вы надавили на свою руку? - спросил я.

- Зачем? - воскликнул в изумлении Мик. - То есть как "зачем"? Я-то откуда знаю? Я думал, что это моя здоровая рука. Пресмешной ты паренек, как я погляжу.

Человек, лежавший на соседней кровати, застонал.

Обращаясь к этой бесформенной куче постельного белья, Мик сказал:

- Да, брат, плохи твои дела. Завтра на твоей могилке вырастут маргаритки. Хочешь не хочешь, всему хорошему на свете приходит конец.

- Не говори с ним так! - с негодованием воскликнул Ангус. - Ты его черт знает как напугаешь. Дать тебе яйцо сегодня?

- Дай пару, а я тебе верну на той неделе, когда моя старуха придет навестить меня.

- А что, если она не принесет тебе ничего?

- Все может случиться, - ответил Мик уныло. - Смешно, но никогда человеку не удается найти жену, которая была бы так же хороша, как его мать. Сколько раз я это видел. Женщины сейчас все на один манер. Все они портятся на глазах, это каждый скажет. Бывало, зайдешь в материнскую кладовую - черт, чего там только не было! Мышь и та не могла бы протиснуться между банками варенья и маринадов, и бутылками томата, и имбирного пива. И все это она делала своими руками. А теперь - попроси любую женщину сварить тебе банку варенья... - Он презрительно махнул рукой и сказал уже совсем другим тоном: - Она принесет яйца. Дай парочку, я сегодня чертовски голоден.

Неожиданно пьяница приподнялся и, словно собираясь спрыгнуть с кровати, отбросил одеяло.

- Эй, укройся сейчас же! - приказал Мик. - Достаточно ты ночью накуролесил. Хватит. Если сам не перестанешь, тебя привяжут.

Тот поправил одеяло и схватил себя за волосы, но скоро отпустил их и сказал Мику:

- У меня все еще стоит во рту вкус этого лекарства, прямо с души воротит.

- Хотите яичко? - крикнул я ему срывающимся от волнения голосом.

- Малыш спрашивает, не съешь ли ты яйцо на завтрак, - пояснил Мик.

- Да, - сказал он, снова вцепившись в волосы. - Съем, непременно съем. Мне надо восстановить силы.

- Он съест, - сказал Мик, - давай яйцо.

Я вдруг проникся симпатией к новому соседу и решил попросить мать принести мне столько яиц, чтобы и на него хватило. После завтрака сиделки, торопливо переходя от одной кровати к другой, расстилали стеганые одеяла, убранные накануне. Они наклонялись над каждой кроватью, и больные смотрели на них со своих подушек. Но сиделки глядели только на свои хлопочущие руки и не замечали больных. Они взбивали подушки, подтыкали простыни, разглаживали все складки и морщинки, готовя палату к обходу старшей сестры.

Если сиделки не очень торопились, они не прочь были перекинуться с нами шуткой. Среди них были милые и славные женщины, которые любили посудачить с больными, называли старшую сестру "старой наседкой" и предупреждали шепотом о появлении сестер.

Любимицей Ангуса была сиделка Конрад - молоденькая толстушка, которая охотно смеялась, разговаривая с больными. Ангус, если кто-нибудь приносил ему апельсины, всегда откладывал один для нее.

- Вот славная девчушка, - сказал он как-то, когда она, проходя мимо, улыбнулась ему. - Клянусь богом, я сейчас скажу ей, чтобы она пошла посмотреть семейство Бланш.

В то время в город должна была прибыть на ежегодные гастроли странствующая труппа - "Мастера музыки и развлечений", и больные оживленно обсуждали содержание заманчивых афиш, предвещавших ее приезд.

- Об этом семействе Бланш, - заявил Мик, - могу сказать одно: за свои деньги не поскучаете. Есть там один паренек... Он выступал здесь в прошлом году, и скажу я вам, другого такого поискать. Малый этот играл на пивных бутылках "На ней веночек был из роз", да так, черт возьми, что слезы на глаза навертывались. Маленький такой паренек, из себя совсем невидный. Попадется такой в пивной, пройдешь мимо и не заметишь. Эх, жаль, что я этого не увижу.

Когда на следующее утро после представления сиделка Конрад вбежала в освещенную дневным солнцем палату, ее тут же окликнул Ангус, жаждавший поскорее услышать ее впечатления.

- Ну, как, вам понравилось? - крикнул он ей.

- Ох, и здорово же было! - сказала она. - Мы сидели во втором ряду.

Ее пухлые щеки блестели после утренней ванны. Она на мгновение умолкла, заглянула в книгу записей, лежавшую на конторке у двери, и, подбежав к Ангусу, начала оправлять его постель, продолжая свой рассказ.

- Это было чудесно! - говорила она с восторгом. - Зал был битком набит. У дверей проверял билеты человек в черной фуражке с красным околышем.

- Это, наверно, сам старик Бланш, - подал голос Мик с другого конца палаты, - он всегда там, где денежки.

- Он вовсе не старый! - с негодованием воскликнула сиделка Конрад.

- Ну, так, значит, это был его сын, - заметил Мик. - Все одно.

- Да рассказывайте же, - сказал Макдональд.

- А маленький паренек играл "На ней веночек был из роз"? - не унимался Мик.

- Паренька этого я видела, - с нетерпением ответила сиделка Конрад. - Но только он играл "Родина, милая родина". -

- А выступали какие-нибудь хорошие певцы? - спросил Ангус. - Пели шотландские песни?

- Нет, этих песен не пели. Выступал один мужчина, - помрешь со смеху. Он пел "Мой папаша носил сапоги на гвоздях". И еще выступал один швейцарец, он и одет был по-швейцарски, и пел на тирольский манер.

- А как это поют на тирольской манер? - спросил я.

Я наклонился над краем кровати, стараясь оказаться как можно ближе к сиделке Конрад, чтобы не упустить ни одного ее слова. Для меня этот концерт был не менее волнующим событием, чем цирк. Увидеть хотя бы человека в фуражке с красным околышем - как это было бы чудесно! Сиделка Конрад казалась мне теперь необычайно интересным человеком, словно после того, как она побывала на концерте, у нее появились новые качества.

- Петь на тирольский лад - значит петь на очень высокой ноте, - объяснила сиделка Конрад, повернувшись ко мне, и тут же снова обратилась к Ангусу. - Я знала одного молодого человека в Бендиго, он был высокого роста и вообще... - Тут она засмеялась и поправила выбившуюся из-под шапочки прядку волос. - Так вот, этот молодой человек - хотите верьте, хотите нет - пел на тирольский лад не хуже, чем этот швейцарец. Знаете, мистер Макдональд, мы с ним дружили, и я могла слушать его песни всю ночь напролет. Сказать по правде, я совсем не умею петь. Но я люблю напевать для своего удовольствия, и хоть это я сама говорю, в чем, в чем, а в музыке я разбираюсь. Я семь лет училась и должна была чему-нибудь научиться. И вчерашний концерт мне очень понравился, потому что я знаю толк в музыке. Но этому швейцарцу далеко до Берта, что бы вы мне ни говорили,

- Да, - решительно сказал Макдональд, - это так.

Казалось, он не знал, что ему еще добавить. Мне хотелось, чтобы он продолжал ее расспрашивать, но она отвернулась от него и принялась поправлять мою постель. Когда она стала подтыкать одеяло под матрас, она наклонилась надо мной и ее лицо приблизилось к моему.

- Ты мой мальчик, правда? - сказала она, заглядывая мне в глаза и улыбаясь.

- Да, - ответил я отрывисто, не в силах отвести от нее взгляд, и вдруг почувствовал, что я ее люблю. Совсем смутившись, я не мог больше сказать ни слова.

Она неожиданно нагнулась и поцеловала меня в лоб и, засмеявшись, отошла к Мику, который сказал ей:

- От этого я тоже не отказался бы. Все говорят, что душой я ребенок.

- А еще женатый! Что сказала бы ваша жена? Вы, наверно, плохой человек.

- Ну, а как же! От хороших людей никакого проку, да и девушки их не любят.

- Нет, любят! - возмутилась сиделка Конрад.

- Нет, не любят, - продолжал Мик, - они как дети. Когда ребятишки моей сестры напроказят, их мать всегда говорит: "Вы становитесь такими, как ваш дядя Мик", а они думают, что лучше меня дядюшки не сыскать, черт побери!

- Вы не должны ругаться.

- Да, - весело согласился Мик, - само собой, не должен.

- Ну, не мните же одеяло! Сегодня старшая сестра начнет обход рано.

Старшая сестра была полная женщина с родинкой на подбородке, из которой росли три черных волоска.

- Взяла бы да выдрала их, - заметил как-то Мик после того, как она ушла из палаты. - Но у женщин свои странности. Им кажется, что вырвать волосок - значит признаться, что он был. Поэтому они предпочитают сохранять свои волоски и делают вид, что их и в помине нет. Ну что ж, пусть себе растит их на здоровье. Она и с этой бородой многим даст десять очков вперед.

Старшая сестра быстрым шагом переходила от одной кровати к другой. Ее сопровождала сиделка, которая почтительно докладывала обо всем, что по ее мнению; заслуживало внимания.

- Его рана хорошо заживает. Этому больному мы давали ипекакуану.

Старшая сестра была убеждена, что больных нужно подбадривать.

"Слова ободрения лечат лучше лекарства", - часто повторяла она, произнося три последних слова с ударением на каждом, словно заучивая скороговорку.

Халат старшей сестры был всегда так накрахмален, что стеснял ее походку; и порой казалось, что идущая позади сиделка приводит ее в движение, дергая за шнурок.

Когда она наконец появилась в дверях палаты, больные уже закончили утренние разговоры и сидели или лежали в ожидании ее прихода, подавленные строгостью безукоризненно застеленных кроватей и размышляя о своих недугах. Мик, за глаза всегда готовый отпустить шутку по адресу старшей сестры, теперь, когда она приближалась к его постели, поглядывал на нее с почтительным страхом.

- Ну как вы себя сегодня чувствуете, Бэрк? - нарочито бодро спросила она.

- Отлично, сестра, - ответил Мик весело, но сохранить этот тон ему не удалось. - Плечо все еще болит, но уже становится лучше. А вот руку я еще не могу поднять. С ней что-нибудь серьезное?

- Нет, Бэрк, доктор этого не находит.

- Черта с два добьешься от тебя толку, - прошипел Мик, разумеется, когда она уже не могла его слышать.

Старшая сестра, подходя к моей кровати, всегда принимала тот вид, с которым взрослые утешают или смешат ребенка, чтобы произвести впечатление на окружающих. Я всегда чувствовал себя так неловко, словно меня вытолкнули на сцену и заставляют декламировать.

- Ну, как себя чувствует сегодня наш храбрый маленький мужчина? Мне говорили, что ты часто поешь по утрам. А для меня ты когда-нибудь споешь песенку?

Я так смутился, что ничего не ответил.

- Он поет песенку "Брысь, брысь, черный кот!", - сказала сиделка, выступая вперед, - и поет очень приятно.

- Наверно, ты когда-нибудь будешь певцом, - заметила старшая сестра. - Ты хотел бы стать певцом?

Не дожидаясь ответа, она повернулась к сиделке и продолжала:

- Почти все дети хотят быть машинистами на паровозе, когда вырастут. Вот, например, мой племянник. Я купила ему игрушечный поезд, и он так любит играть с ним, милая крошка.

Затем она снова повернулась ко мне:

- Завтра ты ляжешь спать, а когда проснешься, твоя ножка будет в премиленьком белом коконе. Правда, это будет красиво? - Потом, обратившись к сиделке, она добавила: - Операция назначена на десять тридцать. Сестра подготовит его.

- Что такое операция? - спросил я Ангуса, когда они ушли.

- Да ничего особенного, просто займутся твоей ногой... подправят ее... В это время ты будешь спать.

Я понял, что он не хочет объяснить мне, в чем дело, и на секунду меня охватил страх.

Однажды отец не стал распрягать молодую лошадь, а просто привязал вожжи к ободу колеса и пошел выпить чашку чая; лошадь, оборвав туго натянутые вожжи, помчалась через ворота, разбила бричку о столб и ускакала. Отец, услышав грохот, выбежал из дому и постоял с минуту, рассматривая обломки, а потом обернулся ко мне (я, разумеется, выскочил вслед за ним) и сказал: "А, наплевать! Пойдем допивать чай".

Когда Ангус запнулся и оборвал свои объяснения, мне почему-то вспомнилось это восклицание отца, и сразу стало легче дышать.

- А, наплевать! - сказал я.

- Молодчина, так и надо, - похвалил меня Ангус.

Далее