Модница

Вороха была на всех обижена. Что бы она ни делала, всё выходило не так! Никто её не любит, все только гоняют и ругают, да еще и всё богатство, найденное с таким трудом, отбирают…

Нахохлившись и вздыхая, Вороха сидела в своём разграбленном гнезде, и казалось, что из её черных глаз-бусин вот-вот потекут самые настоящие слёзы. Она грустно смотрела на голубей, время от времени стрелой взмывающих над голубятней и стремительно возвращающихся обратно, как только Аквариус протягивал им кусок хлеба или насыпал в кормушку зёрен.

- Крррра… - жаловалась кому-то Вороха. – Крррра… Глупые птицы – живут ради вкусной крррармежки, и никакой от них пользы нет… Крррра…. И никакой крррасоты не чувствуют и не знают…. Кррра…. В воздух взмыла очередная стайка голубей. Вороха встрепенулась, расправила черные крылья, блестящие в лучах солнца, и полетела к ним, в голубую высь; но, увидев её, голуби бросились врассыпную, словно это и не ворона была, а самый настоящий ястреб на них налетел.

- Ну, вот. И среди птиц, и среди людей я белая ворона, - ещё больше огорчилась она, опустившись на палубу. Вороха тоскливо огляделась и, не приметив ни одной блестящей вещички, вперевалочку зашагала по палубе, клацая по ней длинными когтями.

Неподалеку от камбуза радовался жизни Ворчун – эта гора черной шерсти и море блох. Кокошкина подарила псу сахарную косточку, и теперь он, как щенок, игрался с подарком, даже повизгивая от удовольствия. Он то облизывал косточку мягким языком, то перекатывался на спину, ловя её зубами, то всей своей тушей падал на неё, скрывая от невидимого злоумышленника. Заметив Вороху, направляющуюся в его сторону, пёс замер, слегка зарычал и прикрыл косточку лапами и мордой.

- И тут я лишняя, - вздохнула обиженная птица. – Никакой жизни мне нет на этом корабле!

Вороха резко развернулась, взлетела и чуть было не натолкнулась на Дикки с Алексом, которые только что поднялись на палубу. На Дикки были надеты новенькие матроска и брюки-бриджи, заботливо перекроенные и перешитые для неё Кокошкиной. На матроске поблёскивал значок-кораблик из её, Ворохиной, коллекции. Алекс красовался в новом длинном-предлинном голубом шарфе, который ему связала Дикки. Вороха еще больше почувствовала себя несчастной.

- Ворошечка! – воскликнула Дикки. – Где же ты летаешь? Я тебя целый час ищу везде! Дуешься всё?

- Огррррабили! – каркнула несчастная птица и, отлетев от Дикки, села на бортовое ограждение корабля.

- Да ладно тебе. Никто тебя не грабил. Мы вернули вещи, спрятанные тобой, их хозяевам. Лучше посмотри, что у меня есть!

Вороха отвернулась от девочки, но, услышав её слова, с любопытством блеснула черными камешками глаз и наклонила голову набок. В руках Дикки сверкнули стеклянные бусы. Вороха глазам своим не могла поверить: самые настоящие разноцветные бусы, в которых, переливаясь, играли море и солнце. Какая красота! Какое богатство! Она лихо спланировала на плечо девочки и ухватилась за бусины клювом, пытаясь отнять у неё драгоценность.

- Подожди, глупышка! Не торопись, порвёшь! – не отдавала бусы Дикки. - Мы с Алексом их специально для тебя сделали из стёклышек, которые ты собрала. Алекс дырочки просверлил и научил, как стёклышки обточить, а потом я их на нитку нанизала.

Дикки обмотала вокруг шеи Ворохи ожерелье, аккуратно расправила его и достала начищенный до блеска «сковородник», чтобы подруга могла полюбоваться на себя. Никогда в жизни Ворона не была так счастлива, как сейчас. Она заглядывала в блестящий круг, тыкала в него клювом, разглядывая обновку, поворачивалась то одним боком, то другим, приговаривая: «Крррасота! Нарррррядно!!!!!!

Карррррралева!!!!». Теперь Вороха точно знала, что её тоже любят. Вон как все смотрят на неё и улыбаются. И никто, даже Кокошкина, не гонит её и не говорит, что она вредная птица.